Я

bipolariya


Ксения Халилова

Детские воспоминания не по-детски


В гробу всех видала
Я
bipolariya
Конечно же, это произошло не специально.
И конечно же, я не знала что там покойник.

В древний город Углич мы с родителями поехали когда мне было 8 лет на трехпалубном белом теплоходе «Михаил Калинин» в рамках тура по тому, что сейчас называется Золотое Кольцо России.
Мне нравилось плыть на теплоходе. Морской болезнью я не страдала и довольно быстро сошлась с девочкой Надей, которая тоже плыла с родителями.
Надя меня привлекла тем, что я услышала имя ее мамы. Маму Нади звали Ляля. Я бегала по палубе и следила за женщиной, которую называют так, как маленьким детям называют кукол – ляля.


Ляля это было имя. Настоящее имя, которое до этого я не встречала. С Надей я подружилась только ради того, чтобы задать вопрос ее маме «А вас и правду зовут Ляля или ваш папа так шутит?».

Одна из остановок тура была в городе Углич. Город запомнился мне зеленым, со старыми улицами и множеством деревянных домов и церквей. Ходить по церквям было не интересно. Там странно пахло, и запах мне не нравился. Церкви не были настоящими церквями, как есть сейчас, потому что был СССР. Это было что-то вроде экскурсий в музей. Там скучно рассказывали про иконы и что-то историческое, чего я не понимала.

В одном из таких «церквомузеев» экскурсия затянулась. Мы с Надей, устав идти в куче взрослых людей, отделились от группы и решили осмотреться. Обойдя быстро все углы мы искали где можно присесть. И тут я увидела качели.

Странные и непривычные. Старые. Это было что-то вроде бревна, висевшего между двух столбов на старых цепях. Качели зачем-то были огорожены бархатной красной лентой.


Мы с Надей раздумывали недолго. Надя сказала, что красная лента это ерунда и мы ее обошли.
Уселись на качели и начали медленно раскачивать их поперек. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Качели двигались тяжело и медленно, потому что веса наших детских тел едва хватало чтобы придать им хоть какую-то инерцию. Постепенно они поддались и начали качаться повеселее и начали поскрипывать.
Было хорошо. Ноги отдыхали. Наконец-то не было скучно.

«Немедленно снимите детей с гроба!» - раздался под куполом церкви голос экскурсовода.

Мы с Надей вертели головами в поисках детей на гробах. Экскурсия становилась вдвойне интересной.
И вдруг мы увидели ринувшуюся к нам толпу туристов, во главе с гидом.

Дети на гробу – были мы.

Я и Надя со скрипом качались на древнем гробу, в котором несли тело какого-то убиенного царевича или князя. И судя по истерике экскурсовода останки покойного все еще были внутри «качелей».

Нас с осторожностью сняли с гроба-качели. Потом жестко вывели из священной обители и заставили ждать окончания экскурсии снаружи.

Первое серьезное знакомство с христианством состоялось.
Сейчас очевидно, что все было точно по Библии. За грехом последовала неминуемая кара.

У нас с Надей были цветные мелки. Пока мы ждали, на асфальтовой дорожке, ведущей к церкви, будучи под впечатлением от произошедшего, мы нарисовали гроб с убиенным царевичем и кресты как на куполе.

Нас снова ругали.

Лучший худший Новый Год
Я
bipolariya
Состоялся он на Гвардейской в 2000-ом году.

Первого января уже наступившего миллениума мы молча ехали на первом трамвае в пять утра. Кроме нас в вагоне никого не было. Сейчас я бы выкладывала фото пустого вагона в твиттер, но тогда я ехала и переваривала салаты и ретроспективу вечеринки, всплывающую в моей памяти.

Вот мы получили приглашение встретить новый год в компании приятелей Алинки из КАИ.
Вот мы уже волнуемся и обсуждаем кто в чем пойдет, там ведь будет куча крутых парней!
Вот мы едем в трамвае с пакетами с платьями и туфлями, в которые торжественно переоденемся и покорим мужскую половину гостей-каистов.
Вот мы стоим на пороге квартиры, расположенной на улице Гвардейская и звоним в дверь.
Вот в но ударяет запах сгоревшей жареной курицы и слышны вопли хозяина квартиры, доносящиеся из кухни «Жир вытек, девочки меня мама убьет за плиту!».
Вот мы протискиваемся в тесную хрущевку и нам открывают комнату отчима, запертую на замок потому что грядет развод. Гамаши сняты и мы облачаемся в красивые платья и напяливаем туфли.
Вот мы выходим в зал и видим кучу незнакомых лиц совершенно нешикарных парней-каистов, одетых в белые рубашки, черные брюки и носки или домашние тапочки, кому хватило. «Сержик», «Макс», «Женя. Можно Женёк», «Владик» и еще несколько лиц и имен. «Все приличные люди, прошу любить и жаловать», добавляет хозяин квартиры Сержик. Затем девушки, чьи имена не запоминаются абсолютно, видимо из чувства конкуренции. На одной из них платье из черных и белых квадратиков ткани, сшитых между собой. Тогда я еще не поняла, почему это запомниться.
Вот мы садимся за стол потому что надо проводить старый год и перед глазами мелькают руки, выгребающие из салатниц шубу, корейскую морковь, зимний салат, салат с крабовыми палочками и еще кучу разных смесей, слывших деликатесами в то время.
Вот парень по имени Макс, самый высокий и видный, встает говорить первый тост.
Вот раздается звон и в салат летит рюмка Макса, выпавшая от энергичного размахивания ей во время тоста за уходящий год. И тут же парень по имени Женя требует оставить ему салат пропитанный водкой.
Вот мы уже проводили старый год и новый еще не наступил но вся мужская половина и половина женской половины уже пьяны и начинаются конкурсы. Мне в напарники достается Женя, который должен нарисовать мой портрет. Женя шепотом признается, что учится в КИСИ на архитектурном и я с трепетом жду что мой портрет будет прекрасен.
Вот Женя показывает всем свой шедевр постимпрессионизма, скрещенный с кубизмом и отдающий еще и примитивной живописью – мой портрет сплошь состоящий из палочек. Наша пара проигрывает другим более трезвым игрокам и Женя тихо прячет мой палочный портрет в один из томов «Сага о Форсайтах», стоящий на полке.
Вот куранты пробили двенадцать и мы дружно жуем пепел от сожженных пожеланий. До сих пор не понимаю, зачем превращать свои пожелания в пепел и тем более их есть! Но мы все стоим и жуем и верим, что обязательно сбудется если успеть проглотить с последним боем курантов.
Вот снова встает Макс для очередного тоста.
Вот со звоном куски люстры летят на стол вместе со второй рюмкой, вылетевшей у Макса из рук и мы слышим вопль хозяина квартиры Сержика: «Макс это же люстра, мать твою, меня мама убьет за люстру!».
Вот в коридорчике начинаются танцы.
Вот мы не можем попасть в туалет, потому что он бесконечно заперт.
Вот мы не можем попасть в детскую, где лежат наши пакеты, чтобы что-то оттуда взять.
Вот через пол часа дверь в детскую распахивается сама и оттуда выходит Макс и девушка в платье в черно-белый квадратик. В этот раз я вижу швы платья наружу и босые ноги Макса и ноги девушки в его носках вместо туфель. Вот я понимаю, что такое случайный секс.
Вот я вижу, как Макс бежит по коридору хрущевки но недобегает до туалета….В хрущевке тоже можно бегать, если припрёт.
Вот мы слышим вопли хозяина квартиры Сержика «Макс прекрати тошнить мама убьет меня за ковер!».
Вот Макс уже вытирает за собой пол в коридоре. Макс молодец, Макс не хочет, чтобы лучшего друга убила мама.
Вот наконец мы вскрываем дверь в туалет, совмещенный с ванной и видим там Женю, сидящего на ванной, положившего голову на стиральную машину и обнимающего бутылку водки и вазон с корейской морковью. Слава Богу Женя успел надеть штаны.
Вот слышен очередной вопль Сержика «Уберите Владика, он блюет на мой диван, меня мама убьет за диван!»
Вот наконец все стихает. Спят все, кроме меня, Машки и Алинки. Мы в длинных бархатных платьях, туфлях на каблуках сидим в хруще, от которого остались практически одни развалины. Вот он – Новый год.
Вот я тихо спрашиваю Алинку, почему Сержик так боится мамы. Хотя вопрос, конечно, глупый – плита сгорела, люстра разбита, в квартире остались целыми, кажется, 3 или 4 тарелки и пара чашек, кругом вещи и храпящие несвежие тела, горы салфеток, размазанная по углам рвота и разбитый сервиз. «Все приличные люди, прошу любить и жаловать».
Вот наконец настает время первого транспорта и мы начинаем быстро собираться, потому что скоро должна вернуться мама Сержика, а быть свидетелями детоубийства нам не хотелось.
Вот мы тихо прикрываем за собой дверь и тихо хрустим по новогоднему снегу до остановки «Гвардия урамы».

У каждого был такой новый год. У кого не было – просто обязан быть. Студенчество и чувство меры – понятия не совместимые.
А мать Сержик действительно побаивался. Это мы узнали после, когда я сломала руку на катке, когда в итоге моя подруга Машка стала девушкой Сержика и познакомилась с его мамой.
Мать у Сержика была прапорщик. Говорят, когда она пришла домой, чё былоооо….

Взятка
Я
bipolariya
Давать взятки это искусство. Еще более великое искусство – их забирать обратно.
Загранпаспорт был не обнаружен дома и получение французской визы было под угрозой. Дело шло к взятке в паспортном столе и я осознавала неизбежность этого позорного поступка. Шел 2007 год…

Паспортный стол Ново-Савиновского района временно располагался в здании районного отделения милиции. Дорога в отдел приема заявлений на паспорт пролегала через проходную, в которой сидел милиционер, затем шла вдоль решеток, в которых содержали задержанных. В тот день она пустовала, криминальные элементы залегли в подполье.
Прибыв в паспортный стол с пакетом документов я прошла мимо охранника-милиционера, мимо обезьянника и тихо пошуршала по коридору, сделав реверанс очереди и сказав классическое «Мне только спросить» просунула голову в кабинет.

Очередь роптала за моей спиной но поскольку мне надо было только спросить, я ступила в кабинет и прикрыла за собой дверь. В кабинете сидели работницы паспортного стола. В валенках и пуховых платках. За окном был октябрь. В кабинете был примерно февраль. Сквозняк и отсутствие центрального отопления сказывались на качестве обслуживания граждан. На стульчике возле одной из двух паспортисток сидел тихий проситель с пачкой документов.
- Мне надо срочно оформить загранпаспорт. За 5 рабочих дней. – тихо прохрипела я. Мысленно я пыталась списать внезапную хрипоту на холод в кабинете, но внутренний голос пояснял мне что это чувство стыда.
- Нам нужен обогреватель в кабинет – раздалось как гром среди ясного неба. Вторая служительница закона сориентировалась со скоростью лягушки, глотающей муху на лету.
Мужик с документами посмотрел на меня осуждающе. Я посмотрела на него виновато.
Поняв, что слова про обогреватель адресованы мне, а не мужчине, я промямлила «Какой?». В ответ все было кратко «Делонги, масляный. Давайте вашу папку, фотографии правильные сделали? не вырезали?» Это был нормальный диалог нормальных людей. Ты обогреватель. Тебе загранник.

Отдав папку с комплектом документов, которые я предусмотрительно приготовила для получения заграничного паспорта, я пулей вылетела из кабинета. Очереди все стало ясно. Вошла с папкой, вышла без. Очередь-змея начала перешептываться. Доносилось тихое «своя…» «быстро договорилась» и прочее подобное.
Я прошуршала по коридору позора к обезьяннику и затем к пункту охраны. «Быстро вы», с ухмылкой кинул в след милиционер.
Я пулей рванула в Эльдорадо. Этот магазин создан для взяточников. Консультант выкатил мне со склада обогреватель Дэлонги, масляный, за две тысячи рублей. Обогреватель был тяжелый. Заботливый консультант что-то поколдовал с коробкой и коробка превратилась в машинку на колесиках. Взятка превратилась в откат. Внизу торчали колесики обогревателя, сбоку торчала веревка, за который ее можно было катить.
Я тихо катила обогреватель по улице до машины. Тихо затолкала его и повезла дань в паспортный стол.

Сначала у входа широкой улыбкой меня встречал милиционер-охранник. Он кивнул мне. Все было ясно без слов. Обезьянник все еще был пуст, как и с утра. Но дальше…дальше был коридор позора. Я тихо шуршала вдоль очереди-змеи и катила за собой обогреватель Дэлонги на колесиках. Сотрудницы кабинета-ледника встретили меня как дочь. Заверив что паспорт будет готов даже раньше, они закрыли за мной дверь. Снова пройдя по коридору позора под неодобрительный шепот я удалилась в машину.

Чтобы хоть как-то успокоиться, я приняла решение поехать на мойку и помыть свое старенькое авто.

Через час мойщик подошел ко мне забрать деньги. В обмен он неожиданно вручил мне один сланец, одни колготки капроновые и один загранпаспорт. Все вещи были мои. Сланец я искала примерно пол-года. Колготки были сюрпризом. Паспорт….Паспорт болью отозвался в моем сердце.

Не долго думая я подумала «надо предупредить в паспортном столе, что паспорт мне больше не нужен!» и помчалась в паспортный стол в третий раз за пол дня.
«Снова вы?» - не скрывал свое удивление охранник-милиционер.
«Снова она?» наверняка подумала очередь-змея, состав которой практически не изменился за время моих последних визитов.
Я тихо вошла в кабинет. Сотрудницы паспортного стола были практически обнажены на фоне своего предыдущего состояния. Они переодели туфли, пуховые платки были аккуратно сложены на стулья. Дэлонги работал на полную катушку.
Я сбивчиво пояснила обстоятельства обнаружения своего паспорта. Дамы делали вид что не понимают. Тянуть было некуда. Дома у меня не было обогревателя.
«Поскольку паспорт мне больше не нужен, я хотела бы забрать обогреватель назад» - выдавила из себя я. Такого не ожидал никто. Это было не по закону жанра.
Воспользовавшись минутным замешательством принимающей стороны я выдернула обогреватель из розетки, запихнула его в коробку, предусмотрительно протолкнув колесики в дырочки коробки. Все происходило в гробовой тишине.

Четвертый раз за пол дня я шла по коридору позора. Второй раз из этих четырех я катила за собой коробку на веревочке. Иначе чем откатом это не назовешь.

Охранник-милиционер потрясенно произнес «Не взяли???». Я решила, что проще будет кивнуть.
Включая обогреватель дома, я подумала, что с подачей тепла коррупция в паспортном столе должна прекратиться.
 

Врачам, которые делают все, что могут. Часть вторая. Баба Надя.
Я
bipolariya
Шестая койка в палате была бабы Нади. Ей было уже за 60. Худенькая и сморщенная, с лысой головой, покрытой платочком.

Бабу Надю никто не навещал. Из вещей в палате у нее были ночнушка, цветастый фланелевый халат, тапочки и простая вязаная кофта. И вот этот платок на голове. Лежала она у окна и когда были силы – ходила за другими больными, если их не успевали навещать родственники.

Наша маленькая семья переехала в палату отделения неотложной хирургии тринадцатой городской больницы Потому что там предстояло достаточной долгое время жить моей маме под присмотром Валерия Николаевича. Под присмотром этого человека жил весь этаж. И баба Надя.

Баба Надя рассказывала вечерами о своей жизни.
Муж ее умер от рака.
Единственный сын разбился на машине.
А собака, овчарка Найда – попала под электричку на станции Васильево и умерла.
И на всем белом свете баба Надя была совсем одна и тихо доживала свою жизнь.


Приехав однажды на дежурство к маме я застала бабу Надю в слезах. Она ни с кем не говорила и не отвечала почему она плачет. Когда зашла медсестра, баба Надя не своим голосом закричала что никуда не пойдет, что лучше пусть ее усыпят как собаку, но она останется здесь, в больнице.
Мы с еще одной бабушкой налили бабе Наде чай, она села у своего окна и продолжала тихо плакать.

Медсестра взяла меня за руку и вывела из палаты.
И в коридоре, у больничного подоконника она тихо рассказала мне о жизни бабы Нади. О той, о которой старушка не рассказывала нам в палате. Потому что это была совсем другая жизнь. Настоящая, а не выдуманная.


Баба Надя была бездомной.

В тринадцатую горбольницу больше месяца назад ее с улицы доставила скорая, которую вызвали прохожие. Старая бездомная нищая бабушка, просившая милостыню у магазина, корчилась на асфальте и громко кричала от боли.
Валерий Николаевич прооперировал бабу Надю, у нее был панкреатит. Лысая она была потому, что пришлось ее обрить из-за вшей. Через три недели после операции ее должны были выписывать. Но выписывать бабу Надю было некуда.

Заведующий отделением неотложной хирургии нарушил правила больницы ради бездомной старухи.

Медсестра рассказала, что Валерий Николаевич, понимая, что баба Надя просто не выживет на улице после такой операции, затягивал ее выписку под различными предлогами. Об этом знал весь персонал, но хранил этот секрет. Но это не могло продолжаться вечно. В итоге, Валерий Николаевич уговорил руководство разрешить ему держать бабу Надю в больнице столько, сколько будет возможно. В больнице у бабы Нади была кровать и еда. Медсестры принесли бабе Наде одежду и тапочки, кто-то иногда приносил что-нибудь повкуснее больничной еды из дома.

Сменялись люди в палате, а баба Надя так и жила вот уже больше месяца на койке около окна. И рассказывала новым соседям по палате историю своей жизни, возможно выдуманную, а возможно и правдивую.

Баба Надя оставалась в палате все то время, пока там лежала мама.
Баба Надя оставалась в палате и после того, как маму выписали.

А Валерий Николаевич все это время на моих глазах продолжал делать для людей все, что мог.

Театр начинается с...
Я
bipolariya
Любовь слепа. Можно смело утверждать, что она так же лишена обоняния, потому что носки Иванова пахли так же сильно, как его любила Машка. А любила она его не хило.
Иванов ворвался в нашу жизнь как три белых коня в звенящую снежную даль в песне – под новый год, отмечание которого стало лучшим худшим новым годом в моей жизни. Описанию этого незабвенного праздника будет посвящен отдельный пост.
Машка полюбила его почти сразу и я до сих пор считаю, что они были идеальной парой, несмотря на то, что сейчас у каждого из них своя, отдельная от другого жизнь.
Несмотря на то, что Иванов учился в КАИ, он был эстетом и предпочитал, чтобы его звали Серж. Французских корней у Иванова не было. Мама его служила прапорщиком. По понятным причинам сын прапорщика Ивановой при ней был образцово-показательным сыном, а в ее отсутствие вел себя как дембель.
«Любите ли вы театр, как люблю его я?» – спросил Иванов Машку и меня, встретив нас после занятий. В этот момент он был Серж, не меньше.
Конечно, мы любили театр. В студенчестве мы любили все, куда можно было пойти.
Тем более премьера спектакля «Тайна дома Вернье» в Качаловском театре была нам по студенческому карману. Театрал-Серж отоварил нас билетами.
Сидя на дальних местах, расположенных под балконом, мы крутили в руках взятые на прокат театральные бинокли и вдыхали особую смесь запахов старых театральных стен, подмостков и ароматов духов посетительниц спектакля. Кто-то зашуршал фольгой и к аромату добавился запах шоколада. Спектакль по роману Агаты Кристи начался.
В первые же 10 минут первого акта зрители получили труп и началось расследование. Актеры играли, зрители смотрели. К середине первого акта тишину, царившую в зале, начали нарушать возня и вздохи Иванова. Возню дополнил змеиный шепот сына прапорщика «Я знаю, знаю кто убийца!». К концу первого акта на нас шикали люди с переднего ряда, потому что кто убийца знать никто еще не хотел. А детектив Иванов с трудом удерживал результаты своего расследования в себе. Сержик откровенно скучал. Для него дело было закрыто.
Погас свет и начался второй акт. Расследование продолжалось. Актеры играли, зрители смотрели. Неожиданно, особую смесь запахов старых театральных стен, подмостков и ароматов духов посетителей постепенно начал разбавлять запах, не свойственный театру.
Ругая себя, я старалась отогнать мысль, что театрал Серж снял ботинки, решив придать второму акту особую остроту. Вдруг, в темноте ко мне потянулась тощая рука Иванова. Протягивая мне нечто, он прошептал: «Хочешь корюшку?».
Иванов жрал воблу. В театре. Точнее -  корюшку. Во втором акте.
Аромат корюшки окутывал ряд за рядом и ряд за рядом начал отвлекаться от сюжета детектива Агаты Кисти. Глазами и носами в темноте зрители пытались вычислить вонючку. Сама Агата Кристи и ее «Тайна дома вернье» спасовали перед тайной источника вони Иванова. Никто даже не подозревал корюшку!
Ошалевшая, и даже в темноте заметно сгоравшая от стыда Машка, сдавлено шипела на Иванова, видя, что мы становимся центром внимания и адресатами тихих зрительских шепотов «чем тут пахнет?». В ответ на ее шипение последовало ошеломительное признание Иванова, что у него с собой была припасена для премьеры еще и банка пива «Балтика», но он по забывчивости сдал ее в гардероб и теперь корюшку запивать нечем.
«Для кого-то, театр начинается с вешалки, а для меня сегодня - он ею заканчивается» - философским шепотом заключил Иванов, догрызая очередную расплющенную сухую рыбешку из пакетика.
Я сидела молча и понимала, что мы не похожи на остальных. Мы не как все. Мы не шуршали шоколадками. Мы шуршали корюшкой.
В гардеробе нас ждала банка пива на троих. Иванов не ошибся в убийце. Премьера прошла успешно.




 

Врачам, которые делают все, что могут, посвящается
Я
bipolariya
Я наизусть знаю все закоулки отделения неотложной хирургии 13 городской больницы.

И я помню лицо Валерия Николаевича, хотя не знаю его фамилию. Хотя, в принципе, не обязательно помнить фамилию человека , если ты всю жизнь будешь помнить то многое, что он для тебя сделал.

После часа операции одна из врачей, находившихся в операционной ОНХ, вышла, сказала что-то медперсоналу и через некоторое время туда твердыми шагами вошел другой врач, мужчина в годах. Сквозь стеклянные куски двери мы с отцом видели, как на него на ходу одевали хирургический халат и что-то еще и потом он скрылся в глубине этих коридоров. Он шел к моей маме.

Прошло еще 3 часа, и этот же человек вышел к нам и сказал, что операция закончилась и что она была очень тяжелой. И что не известно, что будет с мамой, он не может ничего обещать.  После его ухода куда-то дальше по коридорам ОНХ молодой хирург пояснил, что это заведующий отделением, которого позвали по его просьбе, потому что он не мог справиться со сложной операцией. Все плыло перед глазами и все слова, казалось, были не про нас. Не про маму. Это не про нее говорили, что не могут обещать ей жизнь.
Нам сообщили, что пока мама будет находиться в реанимации, мы можем звонить в отделение и узнавать ее состояние.


Казалось бы, когда болеет один, двое других должны держаться вместе. Но это не так. Каждый из нас остался в своем одиночестве. Мы все стали как бы по-отдельности, каждый в своей параллельной жизни.

Дома был телефон. Но я не могла звонить. Я приезжала. По два раза в день – утром до института и вечером после занятий. И я знала, что в другое время мой отец тоже приезжает туда, и старается, чтобы мы не пересекались. Потому что каждый из нас переживал все происходящее в отдельности.

Это было бессмысленное и бесполезное занятие, потому что двадцатилетнюю потерянную девушку все равно никуда не пускали дальше первого этажа и формальных ответов «состояние крайне тяжелое». Но мне все равно казалось, что так я к ней ближе.

Через неделю моих визитов женщина в приемном покое не выдержала, и позвонила куда-то: «Валерий Николаевич, объясните ей что нельзя, чтобы не приезжала, она уже неделю сюда ездит». А потом положила трубку и сказала, что я могу подняться в ОНХ в кабинет заведующего отделением, предварительно оставив в гардеробе пальто и переодев обувь.

Войдя в кабинет я увидела врача в медицинском халате, сидящего за столом. Он спросил мою фамилию и чего я хочу. И я узнала человека, вошедшего неделю назад в операционную.
Глотая свои слезы я как могла пыталась пояснить, что я очень хочу увидеть маму и понять что с ней.  После какой-то паузы он сказал «Пойдем» и я пошла за ним куда-то по коридорам, не запоминая дороги. Мы молча дошли до каких-то дверей и сели на стоящие рядом стулья. Я помню, что застеснялась того, что я в носках и он это заметил. Он понял, что у меня не было с собой сменной обуви.
«Это реанимация. Там лежит твоя мама. Тебе туда нельзя»
«Когда ее оттуда переведут в палату?»
«Пока мы не знаем, выживет она или нет. Вчера два человека, которым провели такую операцию – умерли в этой операционной."
«Ну что это значит? Что значит «состояние очень тяжелое?»
«Представь, что твоя мама поднимается в большую гору. Дорога ужасно изматывающая. Она уже прошла какую-то часть пути и она очень устала. Но это еще не конец и она пытается идти дальше. Ей надо подниматься, но идти в крутую гору очень тяжело. Тяжело даже дышать. Но она идет. Понимаешь?»
Я поняла.
«Меня зовут Валерий Николаевич. Я предупрежу внизу, чтобы тебя пропускали и ты сможешь приходить и сидеть тут, около двери, если тебе так будет спокойнее. Врачи делают все, что могут. Найди где-нибудь белый халат».

Я поняла, что он действительно делает все, что может.
Заведующий отделением неотложной хирургии нарушил правила больницы ради потерянного человека в носках.

И, начиная со следующего дня, каждый день я поднималась наверх, в белом халате и носках, и сидела около двери реанимации. Иногда я заходила в кабинет этого человека, и он рассказывал мне, какие системы ставят моей маме и для чего, чтобы я понимала.
В те дни происходило разное: был день рождения папы, который мы не смогли отметить тортом, потому что в автобусе у меня вытащили из сумки кошелек с деньгами, отложенными мной на торт и подарок, мне не звонили друзья, не придав значения тому, что я пропала из поля зрения, мы практически не говорили с папой.

Через неделю маму перевели из реанимации в палату и Валерий Николаевич сказал с улыбкой, что теперь я могу приходить и оставаться на дежурство в палате, белый халат у меня уже есть и мне пора завести тапочки для больницы и перестать ходить в носках, потому что приходить мне придется довольно долго. В ответ на каждое слово мне хотелось просто обнять этого человека. Врача. Который каждый день делал для людей все, что мог. И который сделал для меня даже большее. Помог моей маме подняться на ту гору.

Многочлен Лагранжа
Я
bipolariya
Любовнику Таньки было за 55. А Таньке, как и мне, было за 20. То есть 21.

Танька гордилась Юрой.

А еще она гордилась новеньким сотовым, которых тогда почти ни у кого не было, духами «Romance» от Ральфа Лорена, замшевыми сапогами из недосягаемого по тем временам магазина «Идеал» и регулярными визитами в ресторан «Медведь». «Медведь» Танька любила не за шедевры шеф-повара, а за швейцара, который открывал дверь и помогал повесить пальто в гардероб. А мы любили Таньку за то, что она всегда рассказывала что-то интересное – где была, что видела, что подарили.

Юру возил водитель. Со спины Юра, выходящий из машины, выглядел как молодой. Но мы знали что Юра – «как наш папа». А у Таньки папы не было, и поэтому сравнивать ей было не с чем.
Знакомить с нами Танька его не решалась. Хотя бояться было нечего – из нас четверых она была самая симпатичная.


Но все же узнать Юру ближе нам помогла математика.

Применение этой науки в повседневной жизни обывателями для меня всегда оставалось загадкой, несмотря на 5 лет, усердно потраченных на ее освоение на высшем уровне.

Но именно на одной из лекций по алгебраической геометрии, сидя на задней парте в аудитории, мы задали Таньке практически научный вопрос, навеянный рассматриваемым многочленом Лагранжа. Всех волновал одночлен Юрия и его базовые математические характеристики - приводимость, однородность и другие полезные свойства.
Шипящим шепотом Танька пыталась описать его, а мы, отложив вычисления, слушали ее комментарии. Вопрос, по всей видимости, был наболевшим и для Таньки это был шанс выговориться. Увлекшись описанием, она неожиданно взяла тетрадь, и размашисто нарисовала схематичное изображение одночлена Юрия прямо посреди конспекта о многочлене Лагранжа.

Среди математических закорючек рисунок можно было принять за какой-то странный интеграл или кривую гиперболу. Он вполне вписывался в общую картину. Мы молча смотрели в тетрадь Таньки. Ресторан «Медведь» отошел на второй план. Все задумались над увиденным, и той геометрической прогрессией, с которой восторг от духов Ральфа Лорана покидал наши сердца.

Лекция завершилась. Я захлопнула свою тетрадь, где в правом нижнем углу каждой страницы присутствовал свой схематичный герой. Если быстро листать края получался мультик.
нарисованная


Юра уехал во Владивосток, где у него был бизнес и семья, с двумя детьми возраста Таньки.
«Romance» от Ральфа Лорана закончились, а Танька познакомилась с Эмилем, которому было 19. Рисовать мы уже ничего не просили. Всем и так было ясно, что Танька изобразит восходящую гиперболу.

Кожа в которой я живу
Я
bipolariya
Я поднялась на лифте на свой этаж – десятый.

Лето 1992 года, мне 12 лет и на мне белые кеды, носки, юбка в складку и футболка с какой-то рожей.  В этой одежде я кажусь худой и непропорциональной, с тощими руками и ногами.

В пять вечера в воздухе летом обычно бывает какое-то марево, которое чувствуется даже в подъезде. А может быть, мне так запомнилась подъездная пыль.

Справа от лифта двойная дверь моей квартиры №40 и за ней мама. Она ждет меня с улицы.

А прямо у двери, на корточках сидит молодой мужчина. Сейчас я сказала бы, что ему лет 25, он высокий шатен с голубыми глазами, в светлой рубашке и серых брюках. На ногах кроссовки. Он сильно запыхался и старается отдышаться. Он бежал за лифтом пешком, с этажа на этаж.

Я смело делаю шаг к своей двери и тяну тощие пальцы к звонку и вдруг, происходит то, чего не должно происходить.
Мужчина говорит что-то сумбурное и я понимаю, что я не подойду к своей двери и не нажму звонок. Он не даст мне сделать этого. И я медленно отступаю и прижимаюсь к холодной зеленой подъездной стене.

Начинается вязкий диалог, которого я практически не помню. Я пытаюсь думать и думаю, что я что-то могу. И я делаю рывок к своей двери, но в ту же  секунду я отлетаю беспомощной куклой к зеленой стене.  В книгах и фильмах говорят, что от страха путаются мысли. Неправда. Когда испытываешь сильный страх – их нет вообще. Дикая пустота в голове и ощущение, что хуже слышишь.  Мыслей нет и, в то же время, есть инстинктивное ощущение того, что будет происходить, даже тогда, в 12 лет.  Я не свожу глаз с человека и дверного звонка и вдруг, меня передергивает от ощущения руки на своей ноге. Детской тощей ноге, больше похожей на кривую проволочку. Я бьюсь об стену и пытаюсь вывернуться, но рука сжимает проволочку очень крепко. Кричать не получается, получается хрипеть. А в ответ я слышу, что со мной сделают такое, после чего меня не узнают родители, и я замолкаю и прекращаю попытки вырваться.

За дверью мама. Она ждет меня с улицы. Она не знает, что я тоже за дверью.

И человек нестерпимо близко около меня. Он выпрямляется, и рука его ползет по моей левой ноге-проволочке, словно раскаленная железяка. Словно что-то инородное, не принадлежащее человеку.

И вдруг, раздается шум. Мой папа. Мой папа. Мой папа.

Мой папа приехал с дачи раньше, чем планировал и вышел из лифта на площадку.

Страх сменила истерика. Мой отец, большой и сильный, на моих глазах душил человека. Душил, как душат в кино. Двумя руками. В жизни это выглядит очень похоже.
У двери мечется мама, выскочившая на шум и мои крики. А я плачу и кричу, потому что мне страшно за папу. Что он убьет человека.

На что похоже эти воспоминания?  На ожог. У кожи есть память. Прижгите руку чем-нибудь горячим. Ожог будет чувствоваться и на второй день и на третий. Потом такие ожоги проходят.

Мой  до сих пор со мной, на левой ноге.

Приворотное средство
Я
bipolariya
Ломать левую руку я не планировала. План был другой: я и Алинка должны были произвести благоприятное впечатление на Серегу и Макса.  Но рука судьбы повернула все так, что моя рука сломалась прямо там, где планировалось произвести впечатление – на катке в парке имени Ленина.

На коньках я каталась лет с шести и, казалось бы, с годами я должна была стать профессиональнее. Но с годами рос не только профессионализм, но и пятая точка, и моя склонность к несгруппированным падениям.

Серега и Макс, на которых планировалось произвести впечатление, катались в этот день на коньках. Даже не смотря на то, что они учились в КАИ и часто пили водку, страсть к фигурному катанию и восхищение Катариной Витт были им не чужды еще со времен советского детства и семейных просмотров чемпионатов по зимним видам спорта.

Фигурное катание – от слова фигура. В куртке фигуру не видно, поэтому производить впечатление нужно было своей спортивностью и умением держаться на льду. Описывая круг за кругом, я набирала скорость и уже готовилась выполнить ласточку. Внезапно, ласточка налетела на какой-то бугорок на льду, и, подлетев довольно высоко, приземлилась на пятую точку. Группировка во время падения была инстинктивной – руки под зад. Левая с треском треснула.
Своим падением я произвела глубокое впечатление на Серегу и Макса. Они промчались мимо, делая вид, что не знакомы с падшей женщиной.

Левая рука на глазах становилась похожей на ногу полного человека.

Алинка приняла решение молниеносно. Она переобула меня, и повезла на общественном транспорте в 15-ю травматологию, в которую традиционно привозят пациентов с огнестрельными и ножевыми ранениями. В автобусе при виде руки-ноги все расступались.

15-ая травматология в лице хирургов и ментов встретила нас неприветливо. Я не была тяжело ранена, а  гигантской рукой там было никого не удивить, поэтому в приемном покое посмеялись над тем, где я получила травму, и велели мне наложить жгут дома либо ехать в 12-ю травматологию.

Алинка приняла решение молниеносно. Она одела меня и повезла на общественном транспорте домой, чтобы оставить меня умирать в родных стенах.

Дома я оказалась предоставлена самой себе и народным методам лечения от ушибов. Я терзалась выбором – верить ли в чудодейственное свойство компресса из мочи? Чья должна быть моча – своя или чужая? Чужая отпадала - Алинка уже ушла домой. Сделать примочку из своей оказалось не так просто, как казалось.

Вечером, когда домой вернулись родители, моя рука походила на ногу ооооочень полного человека и плохо пахла. Меня срочно повезли в 12-ю травматологию. По пути папа вежливо намекнул мне, что я зря использовала мочу без рецепта врача.

Огромная очередь состояла из двух типов переломанных – дети, поломавшиеся на горках, и старики – поломавшиеся на ровном месте. Лишь я одна была цветущей 19-телней девушкой с толстенной рукой, которая пахла совсем не цветами.
Когда, наконец, подошла моя очередь, я вошла в кабинет хирурга.
Первое о чем я подумала – папа был прав….
Хирург был молод и божественно красив. Усталый рослый брюнет казался мне верхом совершенства. К тому же, ему предстояло спасти меня.
Хирург обрадовался моему появлению. Бабушки и дети видимо утомили его за смену. Я восприняла это как искру между нами. Мы вели непринужденный диалог о стоимости прокатных коньков, качестве льда в парках города и бесполезности мочи для наружного и внутреннего применения. За это время я запомнила его ФИО, расписание приема и зеленый цвет усталых глаз. Пока хирург озвучивал описание травмы руки «трещина без смещения, разрыв суставной сумки, выход суставной жидкости» я думала лишь о травме моего сердца с диагнозом «любовь с первого взгляда». Сраный день со ссаной сломанной рукой закончился романтично.

Я вышла из кабинета, неся амбре в массы, любовь в сердце и рентген в здоровой руке. В своих мечтах я уже вышла за него замуж и представляла, как хорошо быть женой хирурга, который будет лечить всех членов моей семьи.

Мне не суждено было попасть к моему возлюбленному на снятие гипса.
Алинка, видя мои страдания, предлагала сломать мне палец на любой из рук, которую мне не жалко.
Великая любовь подразумевает готовность на великие жертвы. Моя любовь была мелкой и не серьезной – к такому выводу я пришла, поняв, что мне жалко для нее ломать, к примеру, мизинец.


Я любила хирурга ровно два месяца, пока не выветрился запах мочи из гипса и рука не зажила окончательно.

Братья Карамазовы
Я
bipolariya
Я не читала эту достойную книгу Достоевского, но братья у меня есть.

Лет в 7 я думала, что они и их родители это просто какие-то друзья нашей семьи. Мы приходили к ним в гости на все праздники и сидели за большим столом в квартире по улице Миславского, ели зимний салат и торт Наполеон, который готовила их мама.
Что можно помнить о братьях с семилетнего возраста?
Что старший рисует комиксы про колобков. Его колобки не уходили от дедушки и бабушки, они воевали, образовывали поселения и делали прочие не свойственные нормальным колобкам вещи. Жили колобки в толстых тетрадях и были нарисованы шариковой ручкой. А еще, он увлекается музыкой и выписывает журнал «Ровесник», и любимая книга у него – «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле. Что младший любит книги про динозавров и увлекается геральдикой.

Три периода в жизни с братьями – в трех словах.

Детство.
«Маска», вентилятор, жмурки.
«Маска» была извлечена из новогоднего подарка, чтобы превратиться в жидкий шоколад. Мы с младшим братом думали, что горячий шоколад это растопленные на огне конфеты. Сидя в его детской кроватке с бортиками мы поочередно держали в руках игрушечную сковородочку и пытались на ней на лампе растопить шоколадную конфету. Лампа стала коричневой. Наши руки тоже. Шоколад и впрямь стал жидким.
Вентилятор так круто размочалил яблоко и разметал его по всей комнате! Вентилятор он как миксер, если поднести к нему очищенное от кожуры яблоко. Обои были в комках яблок. Оно и впрямь было измельчено.
Жмурки были великой игрой детства. Наверное потому, что лучшим водящим был мой папа. Старший брат всегда вытаскивал его из-за стола где сидели и общались взрослые и вел в детскую, чтобы папа играл с нами. Начиналось самое отчаянное и дикое веселье, которое мы все ждали. Мы разбегались, прятались и не дышали. Папа и впрямь играл с нами по-настоящему.

Юность.
Diggers, Боровое, химия.
Diggers – это группа старшего брата. В подарок он получил гитару и какую-то штуку, нажимая ногой на которую гитара звучит как на рок-концерте. Они репетируют где-то в гараже или в квартире друга и брат даже как-то исполнил нам свою песню. Песня мне не понравилась и как поет брат – тоже. Но я видела, как гордится им его отец. За это можно было и потерпеть.
Боровое. Дача, где днем мы играем на победителя в бадминтон и я выступаю в зачете под псевдонимом «Кафельников» и я все время выигрываю, потому что играю я хорошо. А вечером там же, мы режемся в преферанс вместе с моим отцом и я все время проигрываю, потому что играю я плохо.
Химия. Это у них семейное. Потому что они - потомственные химики, близкие академику Арбузову и я этому немного завидовала. Мне казалось, что в этом есть что-то особенное. Потому что у них – научная династия и они понимают что-то сложное, чего не понимаю я. И династии у моей семьи не было. И мне казалось, что я проста и не интересна на их фоне. И по образованию я всего лишь учитель.

Сейчас.
Перерыв, Уфа, гости.
Перерыв был перед тем, как наступило «сейчас». В перерыв мы не виделись, потому что это был перерыв в общении. Я не знала этого в детстве, но оказывается, бывает так, что братья и сестры общаются до тех пор, пока общаются их родители. Именно так случилось с нами. В перерыв мы виделись дважды. Поводом для встречи оба раза были похороны. В других случаях мы друг в друге не нуждались и общего не было.
Уфа. В нее переехал старший брат, женившись на девушке, совсем не похожей на их семью. Она не потомственный химик и она нравится мне, несмотря на то, что я видела ее всего пару-тройку раз и не помню когда у нее день рождения. Там у него родились дети.
Гости – формат, в котором мы снова начали общаться с недавнего времени, благодаря, как мне кажется, жене младшего брата. Она похожа на их маму. Она так же вкусно готовит.

Младший брат стал старше. Я стала старше него. А старший брат стал старше меня. И вот мы уже сидим в гостиной у меня дома, наши дети играют в какие-то свои детские игры, не похожие на те, в которые играли в детстве мы. Ощущение, что братья сильнее, умнее и интереснее меня, жившее во мне раньше, все мои детские комплексы и ощущение собственной простоты и простоты своей семьи на фоне их семьи - исчезли. Я поняла, что мне не интересна химия и наличие фамильной родословной или фамильного дела для меня не играет роли.

О чем эти воспоминания? О том, что я никогда не понимала и не понимаю родственных уз и необходимости общения, основанной на родственных узах. Я с детства думала, что мои братья и их родители – это друзья нашей семьи. Я думаю так и сейчас.
 

?

Log in